Между действительным и мнимым. Эссе о меланхолии. Часть III
У меня есть анализанты, у которых я предполагаю меланхолию, но их случаи я не стал бы придавать огласке даже с заменой имён – представление таких нестандартных случаев требует довольно детального описания, и сохранение конфиденциальности становится проблематичным. Вот почему роман Гайто Газданова «Вечер у Клэр» стал для меня как клинициста (психолога и психоаналитика, работающего в том числе со сложными психическими состояниями) удивительным открытием. Как я уже показал выше, в нём представлен очень богатый материал для обсуждения меланхолии как заболевания: герой романа Коля живёт в своей внутренней «глухой» реальности, время для него обращено вспять, а контакты с окружающим его миром непрочны и иллюзорны. Наконец, его притягивает к себе нечто, что он называет своей «мёртвой тишиной». На этом последнем моменте я хотел бы остановиться подробнее в связи с проблемой предотвращения суицида, с которой сегодня клиницисты сталкиваются снова и снова. Но начну я с небольшого экскурса в историю меланхолии.
В качестве отдельного душевного расстройства меланхолия диагностировалась старыми психиатрическими школами вплоть до 20-30-х годов прошлого века. Позже официальная психиатрия отказалась от этого диагноза. Но внутри некоторых психоаналитических сообществ события развивались иначе. В 1917 году Фрейд пишет хрестоматийную статью «Скорбь и меланхолия», где он различает работу горя, вызванную конкретной утратой и имеющую своей целью успешное отделение от утраченного объекта, и меланхолию, как болезнь, при которой утрата может носить неопределённый характер, а печаль неутолима. Затем психоаналитическая концепция меланхолии была доработана Лаканом и его последователями. Сегодня меланхолия продолжает быть предметом клинических дискуссий, в основном, в среде лакановских психоаналитиков (в других сообществах клиницистов принято говорить лишь о меланхолических состояниях как о составляющих депрессии).
Отличие лакановского способа понимания психической патологии, в частности меланхолии, состоит в отказе от признания в качестве главного диагностического принципа механическое сопоставление болезненных проявлений. Вместо этого предлагается определить причины и структуру каждого случая. Люди, страдающие меланхолией, встречаются в практике редко, но психоаналитику очень важно вовремя понять, что к нему обратился именно меланхолик или, скажем точнее, субъект, подверженный меланхолическому аффекту*. В некоторых случаях это помогает предотвратить самоубийство. Меланхолик, описанный Фрейдом, идентифицирует себя с отбросом (покинутым или утраченным объектом). Когда эта идентификация усиливается в связи с внешними событиями, например, когда его или её покидает возлюбленный:ая, начинает преобладать внутренняя убеждённость в том, что наилучшим способом соединиться с утраченным объектом является смерть. Это переживается примерно так: меня покинули, и что-то во мне оказалось ненужным, отброшенным, но я не хочу расставаться с этой частью себя, потому что это и есть я.
Страдающие меланхолией люди подверженны суициду в его самой опасной форме. Они могут совершать суицидальные попытки и саморазрушительные действия со спокойной решимостью и без очевидной на то причины, выбирая таким образом наиболее, с их точки зрения, логичный выход из сложившейся в их жизни ситуации. В случае Коли, юноши, ушедшего воевать на войну, которую он сам считает безнадёжной, имеет место сочетание двух факторов. Это расставание с девушкой после отношений, которые не успели начаться из-за того, что наш герой не решается на любовный акт, и социальная жизнь небольшого города, которая ему наскучила и в которую он не может вполне вписаться.
Остался один вопрос, который я хотел бы затронуть в связи с романом Газданова. Некоторые из страдающих от меланхолии людей доживают до своей естественной смерти и делают это плодотворно. Как им это удаётся? Как показывает практика психоанализа, на такой вопрос не следует искать общий для всех случаев ответ. Каждый меланхолический субъект, которому удаётся закрепиться в своём земном существовании, изобретает свои способы это сделать.
Мне представляется вероятным, что сам Газданов относился к числу таких удачливых меланхоликов. Его романы не являются автобиографиями, но многие описываемые в них события и обстоятельства совпадают с фактами его личной истории. Вполне возможно (хотя у меня нет достаточных данных, чтобы это утверждать), что написание романов стало для Газданова тем самым изобретением, примирившим его с жизнью.
Если меланхолик приходит к лакановскому психоаналитику и работа идёт в нужном русле, психоаналитик оппонирует ему в его изобретениях. В частности, поддерживает его в том, что касается очерчивания, придания более определённой формы тем жизненным обстоятельствам, которые до того представляли собой для этого анализанта нечто сумеречное и несуразное. Посещающий мои сеансы молодой человек, которого я уже упоминал во второй части этого эссе, полагает, что всё есть тщета, и он не способен достичь высот в деле, которое унаследовал от отца. При этом он успешно использует стратегию нахождения временных, не сулящих грандиозного успеха целей.
Коля находит свой несуицидальный выход (в том временном промежутке, который ему отведён в романе). Не веря в возможность обрести некий универсальный смысл жизни, и покидая родину, он нащупывает сюжетную линию, которая будет всецело его занимать несколько последующих лет. Он вспоминает, что девушка, в которую он беззаветно влюблён, француженка, а значит скорее всего обосновалась в Париже. Он решает во что бы то ни стало разыскать её там, хотя знает, что Клэр замужем и что у их потенциальных отношений нет будущего. Но, что важно, в этом только что придуманном им сюжете Коля находит себе место и знает, как ему действовать дальше. Фабула романа (действие которого начинается со свиданий в Париже и затем перетекает в воспоминания героя) закольцовывается, и повествование обрывается на пароходе, отплывающем из горящей Феодосии в сторону Стамбула: «… только звук колокола соединял в медленной стеклянной своей прозрачности огненные края и воду, отделявшие меня от России, с лепечущим и сбывающимся, с прекрасным сном о Клэр». Я, пожалуй, тоже поставлю здесь точку.
* Редактируя этот текст спустя несколько месяцев после его написания, я уже не совсем согласен с собственным применением слова «меланхолик» как диагностической категории. Всё-таки в современной клинике «настоящие» фрейдовские меланхолики встречаются не то что редко, а крайне редко. Вместе с тем я не отказываюсь от утверждения, что в сегодняшней клинической практике многих лакановских психоаналитиков фрейдовское понятие меланхолии является важнейшим ориентиром.
В качестве отдельного душевного расстройства меланхолия диагностировалась старыми психиатрическими школами вплоть до 20-30-х годов прошлого века. Позже официальная психиатрия отказалась от этого диагноза. Но внутри некоторых психоаналитических сообществ события развивались иначе. В 1917 году Фрейд пишет хрестоматийную статью «Скорбь и меланхолия», где он различает работу горя, вызванную конкретной утратой и имеющую своей целью успешное отделение от утраченного объекта, и меланхолию, как болезнь, при которой утрата может носить неопределённый характер, а печаль неутолима. Затем психоаналитическая концепция меланхолии была доработана Лаканом и его последователями. Сегодня меланхолия продолжает быть предметом клинических дискуссий, в основном, в среде лакановских психоаналитиков (в других сообществах клиницистов принято говорить лишь о меланхолических состояниях как о составляющих депрессии).
Отличие лакановского способа понимания психической патологии, в частности меланхолии, состоит в отказе от признания в качестве главного диагностического принципа механическое сопоставление болезненных проявлений. Вместо этого предлагается определить причины и структуру каждого случая. Люди, страдающие меланхолией, встречаются в практике редко, но психоаналитику очень важно вовремя понять, что к нему обратился именно меланхолик или, скажем точнее, субъект, подверженный меланхолическому аффекту*. В некоторых случаях это помогает предотвратить самоубийство. Меланхолик, описанный Фрейдом, идентифицирует себя с отбросом (покинутым или утраченным объектом). Когда эта идентификация усиливается в связи с внешними событиями, например, когда его или её покидает возлюбленный:ая, начинает преобладать внутренняя убеждённость в том, что наилучшим способом соединиться с утраченным объектом является смерть. Это переживается примерно так: меня покинули, и что-то во мне оказалось ненужным, отброшенным, но я не хочу расставаться с этой частью себя, потому что это и есть я.
Страдающие меланхолией люди подверженны суициду в его самой опасной форме. Они могут совершать суицидальные попытки и саморазрушительные действия со спокойной решимостью и без очевидной на то причины, выбирая таким образом наиболее, с их точки зрения, логичный выход из сложившейся в их жизни ситуации. В случае Коли, юноши, ушедшего воевать на войну, которую он сам считает безнадёжной, имеет место сочетание двух факторов. Это расставание с девушкой после отношений, которые не успели начаться из-за того, что наш герой не решается на любовный акт, и социальная жизнь небольшого города, которая ему наскучила и в которую он не может вполне вписаться.
Остался один вопрос, который я хотел бы затронуть в связи с романом Газданова. Некоторые из страдающих от меланхолии людей доживают до своей естественной смерти и делают это плодотворно. Как им это удаётся? Как показывает практика психоанализа, на такой вопрос не следует искать общий для всех случаев ответ. Каждый меланхолический субъект, которому удаётся закрепиться в своём земном существовании, изобретает свои способы это сделать.
Мне представляется вероятным, что сам Газданов относился к числу таких удачливых меланхоликов. Его романы не являются автобиографиями, но многие описываемые в них события и обстоятельства совпадают с фактами его личной истории. Вполне возможно (хотя у меня нет достаточных данных, чтобы это утверждать), что написание романов стало для Газданова тем самым изобретением, примирившим его с жизнью.
Если меланхолик приходит к лакановскому психоаналитику и работа идёт в нужном русле, психоаналитик оппонирует ему в его изобретениях. В частности, поддерживает его в том, что касается очерчивания, придания более определённой формы тем жизненным обстоятельствам, которые до того представляли собой для этого анализанта нечто сумеречное и несуразное. Посещающий мои сеансы молодой человек, которого я уже упоминал во второй части этого эссе, полагает, что всё есть тщета, и он не способен достичь высот в деле, которое унаследовал от отца. При этом он успешно использует стратегию нахождения временных, не сулящих грандиозного успеха целей.
Коля находит свой несуицидальный выход (в том временном промежутке, который ему отведён в романе). Не веря в возможность обрести некий универсальный смысл жизни, и покидая родину, он нащупывает сюжетную линию, которая будет всецело его занимать несколько последующих лет. Он вспоминает, что девушка, в которую он беззаветно влюблён, француженка, а значит скорее всего обосновалась в Париже. Он решает во что бы то ни стало разыскать её там, хотя знает, что Клэр замужем и что у их потенциальных отношений нет будущего. Но, что важно, в этом только что придуманном им сюжете Коля находит себе место и знает, как ему действовать дальше. Фабула романа (действие которого начинается со свиданий в Париже и затем перетекает в воспоминания героя) закольцовывается, и повествование обрывается на пароходе, отплывающем из горящей Феодосии в сторону Стамбула: «… только звук колокола соединял в медленной стеклянной своей прозрачности огненные края и воду, отделявшие меня от России, с лепечущим и сбывающимся, с прекрасным сном о Клэр». Я, пожалуй, тоже поставлю здесь точку.
* Редактируя этот текст спустя несколько месяцев после его написания, я уже не совсем согласен с собственным применением слова «меланхолик» как диагностической категории. Всё-таки в современной клинике «настоящие» фрейдовские меланхолики встречаются не то что редко, а крайне редко. Вместе с тем я не отказываюсь от утверждения, что в сегодняшней клинической практике многих лакановских психоаналитиков фрейдовское понятие меланхолии является важнейшим ориентиром.
